Чувствуете холод? Обама, Россия и возможный приход «новой холодной войны»

В конце 1944 года, до Ялты, но уже когда победоносный конец второй мировой войны явно можно было предвидеть, Уинстон Черчилль тайно предложил Иосифу Сталину достигнуть соглашения, как избежать послевоенного конфликта между Советским Союзом и Западом. Предложение Черчилля фактически сводилось к разделу Европы и Ближнего Востока на «сферы влияния» великих держав — Советы получили бы карт-бланш в восточно-европейских государствах, возле их границ или недалеко от них, Британия и Соединенные Штаты обладали бы господством в Западной Европе и на Ближнем Востоке, а в Центральной Европе политическое влияние было бы разделено 50 на 50 .

Сталин немедленно принял предложенную Черчиллем сделку, но она была отвергнута Франклином Д. Рузвельтом, в основном по моральным причинам. Возражение с нравственной точки зрения было очевидным: как мог Запад согласиться на советское правление в Восточной Европе, особенно при Сталине, одном из самых жестоких диктаторов 20-го столетия? Нет, настаивал Рузвельт в то время. Всем государствам следует позволить избирать собственную форму правления и предпочтительных для них союзников демократическими методами.

Хотя с абстрактной точки зрения идеализм Рузвельта заслуживал похвалы, воображать, что он мог бы сработать, значило строить воздушные замки, и его последствия оказались катастрофическими.

Во-первых, к концу войны советские войска, наступающие против Германии, уже контролировали Восточную и Центральную Европу, и у Соединенных Штатов с Британией не было никакой возможности их оттуда убрать, кроме как немедленно начать войну, а такого нельзя было даже вообразить, и никто этого не предлагал. Таким образом, Советы фактически уже имели сферу влияния.

Во-вторых, отказ США примириться с тем, что было в любом случае неизбежно, привел к «холодной войне», которой, вероятно, можно было избежать. Помимо нравственного идеализма, политика США стала мотивироваться стратегической озабоченностью: мы опасались, что Советы намереваются воспользоваться своим военным и политическим господством в Восточной Европе в качестве трамплина для вторжения в Западную Европу. Сейчас, однако, существуют убедительные доказательства, что политика Сталина и его преемников мотивировалась не агрессивными замыслами против Западной Европы, а оборонительными соображениями, что «капиталистическое окружение» поставит под угрозу советскую безопасность.

Такие страхи, безусловно, можно было понять. Самое важное объяснение российской внешней политики (российской, а не только советской политики) заключается в том факте, что на протяжении своей истории Россия перенесла ряд разрушительных вторжений. Сталин предостерегал: этого больше не произойдет. И не только Сталин. В свете истории российской слабости и уязвимости, на фоне последствий второй мировой войны, любое российское правительство почти непременно предприняло бы решительные шаги для обеспечения того, чтобы история не повторилась. Короче говоря, российская сфера влияния (что означало политическое, если не прямое военное господство над соседями России) была неизбежной.

На протяжении периода с 1945 по 1947 год Сталин и его местные коммунистические союзники допускали в некоторых восточно-европейских странах ограниченную степень политической свободы. Однако бесплодные настояния Запада, чтобы Советы просто убрались из Восточной Европы (а это, если бы они так поступили, вероятно, привело бы к избранию резко антисоветских правительств у самых границ России) были одним из факторов, который привел к введению Советами после 1948 года полностью тоталитарного правления и стал также важным фактором, ввергнувшим нас в 45-летнюю «холодную войну». Существуют потенциально угрожающие параллели между нашей «холодной войной» с Советским Союзом и нынешней ситуацией. Нам может показаться смешным, что Россия имеет причины страшиться наземных вторжений, и действительно сейчас трудно представить любые такие вторжения, однако есть все основания считать, что прошлая история России оказала глубокое и продолжительное воздействие на психологию россиян.

Если вы сомневаетесь в этом, задумайтесь над нашей собственной политикой и психологией. С самого провозглашения доктрины Монро в 1823 году, Соединенные Штаты рассматривали и рассматривают Центральную Америку и Карибский бассейн как нашу законную сферу влияния, хотя мы так это не называем. Даже до начала «холодной войны» Соединенные Штаты осуществили ряд вооруженных вторжений в Центральной Америке и Карибском бассейне для подавления революционных движений, которые, как мы считали, угрожали интересам или общему господству США. А во время «холодной войны» Соединенные Штаты либо непосредственно вмешивались в пользу, либо оказывали поддержку антикоммунистическим диктаторам, жестоко подавлявшим революции, и не только коммунистические революции, но и те, которые стремились к демократии и реформам.

Однако в отличие от истории российской уязвимости по отношению к ее европейским соседям, в Соединенные Штаты никогда не вторгалась Куба, Никарагуа, Доминиканская республика, Панама или любое другое незначительное в военном отношении государство Центральной Америки или Карибского бассейна. Таким образом, в то время как решительные настояния Советского Союза (а возможно, и Владимира Путина), что национальная безопасность требует политического, если не прямо военного господства возле западных границ России или недалеко от них, опираются на историческую реальность, наша собственная озабоченность соседними государствами с точки зрения безопасности носит в основном воображаемый характер.

Находимся ли мы в опасности вступить в «новую холодную войну», как некоторые это называют, даже несмотря на то, что сегодняшняя Россия не имеет гигантской армии, которая у нее была в конце второй мировой войны, Путин не Сталин, и никто не подозревает, что он лелеет амбиции захватить всю Европу?

Несмотря на различия, сейчас существуют некоторые тревожные аналогии с событиями, вызвавшими первую «холодную войну», в особенности, если мы будем чрезмерно реагировать на возрождение усилий России обеспечить свое политическое господство вдоль ее границ, особенно в государствах, которые до 1990-х годов были частью Советского Союза. Более того, как и ранее, существуют тревожные указания, что конфликт с Западом может снова возыметь своим последствием в большей, а не в меньшей степени репрессивный тип российской сферы влияния.

Президенту Обаме предстоит принять решения, имеющие ключевое значение. Как представляется, президент разрывается между двумя соперничающими концепциями по поводу того, что должно быть основой внешней политики США: идеализм (часто называемый вильсонианством, по имени Вудро Вильсона, воплощавшего идеализм во внешней политике) или реализм. Вильсонианство подчеркивает миссию США распространять свободу и демократию по всему миру; реализм (лучшим представителем которого, возможно, являлся Черчилль) сосредоточивается на трезво понятых национальных интересах. Сегодня во внешней политике США требуется больше реализма и меньше идеализма.

Прежде всего, вильсонианство обычно не срабатывает: попытки экспортировать демократию или даже просто содействовать развитию демократии в странах, имеющих мало или никакого ее опыта, обычно терпели крах, как это происходило в Центральной Америке и Карибском бассейне на протяжении большей части 20-го столетия, и на Ближнем Востоке, а также в Афганистане, Пакистане и других местах. Более того, мы совершенно непоследовательны или прямо лицемерны в нашей самопровозглашенной миссии распространения демократии по всему миру. На практике мы часто утрачивали интерес к продвижению демократии, когда он противоречил тому, что мы считаем ключевыми национальными интересами.

На протяжении «холодной войны» мы часто поддерживали репрессивные диктатуры, если считали их надежно антикоммунистическими, особенно, когда боялись, что демократия приведет к избранию левых правительств. Аналогичным образом сегодня мы продолжаем поддерживать авторитарные монархии или военные режимы на Ближнем Востоке, например в Саудовской Аравии, Египте, Иордании и других странах.

Собственно говоря, часто это хорошо, что мы были непоследовательны, проявляли циничный и лицемерный подход в том, что касается серьезного восприятия вильсонианства. На Ближнем Востоке серьезная приверженность поддержке демократии могла бы оказаться прямо опасной, и не только для нашей собственной национальной безопасности. По меньшей мере не очевидно, что народы Ближнего Востока пришли бы к большему процветанию, если бы демократия привела к избранию и приходу к власти фанатичных исламских правительств.

Необходимость предпочесть реализм вильсонианству особенно очевидна, когда на карту поставлены ключевые национальные интересы. А сегодня дело обстоит именно так. Самой серьезной угрозой для нашей национальной безопасности является возможность, что фанатики, которых невозможно удержать в рамках, такие, как Усама бин Ладен и «Аль-Каида» могут приобрести ядерное оружие и воспользоваться им для атаки на наши города. Учитывая реальность, насущность и ужасающие размеры ядерной угрозы, любая другая задача внешней политики (даже такие в принципе достойные задачи, как продвижение демократии), должна отойти на второе место или даже быть вообще отброшенной в случаях, когда она противоречит этой основной задаче.

Возможно, это трудно признать, но в некоторых случаях (Египет, Саудовская Аравия, может быть, Пакистан) наша собственная безопасность, а также безопасность некоторых наших союзников, например, Израиля может зависеть от отсутствия, а не существования демократии. Коротко говоря, задачи продвижения демократии и защиты национальной безопасности иногда противоречат друг другу.

Кроме Ближнего Востока, вполне возможно, что так обстоит дело и в наших отношениях с Россией. Мы насущно нуждаемся в сотрудничестве с Россией, чтобы нанести поражение исламскому терроризму, в особенности мы нуждаемся, чтобы Россия продолжала мириться с нашим использованием бывших советских республик вдоль границ Афганистана в качестве баз для продолжения войны против «Талибана» и «Аль-Каиды». Однако последние несколько месяцев Путин подает сигналы, что сотрудничество России больше нельзя принимать как должное в отсутствие взаимных действий со стороны Америки.

Аналогичным образом, мы нуждаемся в сотрудничестве России в том, чтобы поддержать или даже ужесточить экономические санкции и другое давление на Иран, предназначенные предотвратить создание Ираном ядерного оружия. Россия не только имеет тесные экономические связи с Ираном, но и предоставляет основную поддержку ядерной программе Тегерана, показные цели которой являются исключительно мирными, такими, как производство электричества. Нам необходимо обеспечить, чтобы Россия использовала свое потенциально огромное влияние, дабы помешать Ирану обратить свой новый ядерный потенциал на производство оружия.

Можно считать, что в собственных национальных интересах России противодействовать новому приходу к власти исламских фундаменталистов в Афганистане или созданию Ираном ядерного оружия, однако известны случаи, когда государства подрывали свои собственные интересы по эмоциональным или символическим причинам, таким как национализм или просто гордость. Таким образом, мы можем поставить под угрозу сотрудничество с Россией, если вызовем вражду с Путиным, и коли на то пошло, со значительной частью российской политической элиты, а также и населения в целом.

Чтобы обеспечить сотрудничество с Россией по поводу афганской и иранской проблемы, а также в более широком плане — по поводу общей проблемы исламского терроризма, нам необходимо предпринять три шага.
• Во-первых, бессмысленно создавать проблему из растущего авторитаризма Путина. Мы не имеем никакого влияния на внутреннюю политику России, точно так же, как не имели его при Сталине и его советских преемниках. И почти безусловно, что любые попытки поставить сотрудничество США с Россией в зависимость от демократических реформ в этой стране не только потерпят крах, но могут возыметь обратный эффект в том смысле, что Путин проявит меньше готовности работать с нами над проблемами, имеющими ключевое значение для наших национальных интересов.

• По крайней мере сейчас мы должны отказаться от идеи разместить системы противоракетной обороны у восточноевропейских границ с Россией с целью защититься от несуществующей, чисто гипотетической и весьма маловероятной угрозы иранских ядерных ракет. Это правда, что ограниченная система не будет способна угрожать собственному сдерживающему ядерному потенциалу России, однако символическое значение американской ракетной системы прямо у границ России явно неприемлемо для Путина, как он многократно давал понять.

• Мы должны отказаться от, вероятно, самой глупой американской политики в Европе за весь период после «холодной войны», от расширения НАТО с включением не только прежде входивших в советский блок стран Восточной Европы, но и аннексированных Советским Союзом прибалтийских государств — Эстонии, Латвии и Литвы. Как будто такая политика носила недостаточно провокационный характер, президент Буш продвигал идею включения в НАТО еще более важных бывших советских республик — Грузии и Украины. Похоже, при этом не принималось во внимание, что НАТО обязывает Соединенные Штаты начать войну против России, если та нападет на любого из его членов.

Первоначально НАТО предназначалось служить сдерживающим фактором для предотвращения советской атаки на Западную Европу, а не для защиты Восточной Европы и других государств, соседствующих с Советским Союзом. Границы обязательств США были решительно продемонстрированы в 1953, 1956 и 1968 годах, когда мы ломали себе руки, но ничего не предприняли, чтобы остановить советские военные вторжения, подавившие восстания в Восточном Берлине, Венгрии и Чехословакии. Аналогичным образом, мы ничего не сделали, чтобы остановить военные действия России против Грузии в прошлом году.

Никто не считает, что существуют какие-то перспективы российского вторжения в Западную Европу. Неужели кто-то думает, что мы будем (или что нам следует) воевать с Россией по поводу ее новых попыток реализовать свое влияние на государства вдоль или недалеко от ее границ?

Как и в случае с другими аспектами своей политики по отношению к России, администрация Обамы подает противоречивые сигналы по поводу своей политики в отношении расширения НАТО. Хотя существуют признаки, что этот вопрос пересматривается, официально Соединенные Штаты сохраняют приверженность тому, чтобы ввести Грузию и Украину в НАТО. Более того (хотя уже очевидно, что вице-президент Байден иногда выступает не от имени администрации Обамы, а только от своего лица) все-таки нехороший признак, что он твердо заявил: «Мы не признаем – не признаем – ни за какой страной сферу влияния». Кроме нашей сферы влияния, конечно.

Если не говорить о лицемерной или вводящей в самообман природе этого якобы принципиального неприятия Соединенными Штатами сфер влияния, мы не имеем никаких интересов национальной безопасности, поставленных на карту в Грузии или на Украине. Любые бесплодные попытки отрицать за Россией ее собственную сферу влияния не только повлекут за собой риск спровоцировать вооруженное вмешательство России у ее границ (как это уже произошло в Грузии), но еще и подорвут наши по-настоящему ключевые интересы национальной безопасности, требующие обеспечить сотрудничество России по поводу ядерной проблемы и проблемы исламского терроризма.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>